Раннее Новое время

Утренняя заря, 197

Как раз те духи, что были с таким красноречием закляты немцами, надолго оказались наиболее губительны для замыслов самих заклинателей, — история, понимание зарождения и развития, способность переживать прошлое, вновь проснувшаяся страсть чувства и познания, в течение некоторого времени казавшиеся лишь полезными спутниками омрачающего, горячечно-восторженного и пятящегося духа, в один прекрасный день изменили свою природу — и вот на широчайших крылах проносятся мимо своих былых заклинателей и поверх них, став новыми, более сильными гениями именно того просвещения, против которого их некогда призвали к жизни заклинаньями. Это-то просвещение нам надо теперь развивать дальше, не заботясь о том, что против него-то и была предпринята «великая революция», а потом разразилась «великая реакция», мало того — о том, что то и другое еще существует: и все же это лишь рябь на воде в сравнении с тем могучим потоком, в коем плывем и хотим плыть мы!

ПТСДЗ, Предисловие

Борьба с Платоном, или, говоря понятнее и для «народа», борьба с христианско-церковным гнётом тысячелетий — ибо христианство есть платонизм для «народа», — породила в Европе роскошное напряжение духа, какого ещё не было на земле: из такого туго натянутого лука можно стрелять теперь по самым далёким целям. Конечно, европеец ощущает это напряжение как бедственное состояние; и уже дважды делались грандиозные по стилю попытки ослабить тетиву, в первый раз — посредством иезуитизма, во второй — посредством демократического просвещения. Последнее при помощи свободы прессы и чтения газет в самом деле может достигнуть того, что духу впредь не так уж легко будет почувствовать себя «бедствующим»! (Немцы изобрели порох — хвала им и честь! но они снова расквитались за это — изобрели прессу.) Мы же, не будучи ни иезуитами, ни демократами, ни даже в достаточной степени немцами, мы, добрые европейцы и свободные, очень свободные умы, — мы ощущаем ещё и всё бедственное положение духа и всё напряжение его лука! а может быть, и стрелу, задачу, кто знает? цель...

ПТСДЗ 253

Англичане с их глубокой посредственностью уже однажды были причиной общего понижения уровня европейского духа: то, что называют «новейшими идеями», или «идеями восемнадцатого века», или также «французскими идеями», — то, следовательно, против чего с глубоким отвращением восстал немецкий дух, — было английского происхождения, в этом не может быть сомнения. Французы были только обезьянами и актёрами этих идей, вместе с тем их лучшими солдатами и, к сожалению, равным образом их первой и самой значительной жертвой: ибо от проклятой англомании «новейших идей» l’âme francaise. сделалась в конце концов такой истончённой и истощённой, что мы теперь вспоминаем о её шестнадцатом и семнадцатом столетиях, о её глубокой страстной силе, о её изобретательном аристократизме, почти не веря, что это было когда-то. Но нужно крепко держаться этого исторически верного положения и защищать его от мгновения и видимости: европейская noblesse — чувства, вкуса, обычаев, словом, noblesse во всяком высшем смысле — есть дело и изобретение Франции, а европейская пошлость, плебейство новейших идей — дело Англии.

12, 9[178] (1887)

Три столетия

Их различную душевную предрасположенность лучше всего выразить так:

Аристократизм — Декарт, господство разума, свидетельство суверенитета воли
Феминизм — Руссо, господство эмоции, свидетельство суверенитета чувств (лживо)
Анимализм — Шопенгауэр, господство страсти, свидетельство суверенитета животной природы (честнее, но более мрачно)

Семнадцатое столетие — аристократично, оно стремится устанавливать порядок, оно высокомерно по отношению ко всему животному в человеке, сурово обходится с сердцем, оно «бездушно», прямо-таки лишено «душевности», оно «ненемецкое», ему претит все бурлескное и природное, оно любит обобщать и хранит суверенитет в отношении минувшего: ибо верит в себя. В нём много от хищника au fond, много привычного аскетизма — чтобы сохранять господство. Это столетие сильной воли; но это и столетие сильных страстей.