Об удовольствии и страдании

Удовольствие и страдание как сигналы

13, 11[83]

Отмерять ценность существования сообразно приятным и неприятным ощущениям сознания — можно ли вообразить себе более абсурдную распущенность тщеславия? Сознание ведь только средство; и приятные или неприятные ощущения — тоже не более как средства!

13, 11[71]

Страдание и удовольствие суть глупейшие мыслимые средства выражения суждения… Удовольствие и страдание — всегда заключительные феномены, не «причины» … Все ощущения удовольствия и страдания изначально предполагают замер совокупной пользы и совокупного вреда, а следовательно — некую сферу, где имеет место хотение такой-то цели (состояния) и происходит выбор средств для этого. Удовольствие и страдание — не «первичные факты». Ощущения удовольствия и страдания — волевые реакции (аффекты), в которых интеллектуальный центр фиксирует ценность наступивших изменений в отношении совокупной ценности, что одновременно служит и преддверием к ответным действиям.

13, 11[73]

Нормальная неудовлетворенность наших влечений, например голода, полового влечения, двигательного инстинкта, сама по себе не заключает еще ничего угнетающего; наоборот, она возбуждающе действует на ощущение жизни, усиливает его подобно всякому ритму слабых болезненных раздражений, что бы там ни внушали нам пессимисты: эта неудовлетворенность не только не отравляет нам жизнь, а, напротив, служит величайшим стимулятором жизни. — Возможно, удовольствие вообще можно было бы определить как ритмическую последовательность слабых уколов страдания.

ПТСДЗ 225

И гедонизм, и пессимизм, и утилитаризм, и евдемонизм — все эти образы мыслей, определяющие ценность вещей по возбуждаемому ими наслаждению и страданию, т.е. по сопутствующим им состояниям и побочным явлениям, отличаются поверхностностью и наивностью, на которую каждый, кто чувствует в себе творческие силы и совесть художника, не может смотреть без насмешки, а также без сострадания. Сострадание к вам! это, конечно, не сострадание в том смысле, как вы понимаете его: это не сострадание к социальной «нужде», к «обществу» и его больным и обездоленным, изначально порочным и изломанным, распростёртым вокруг нас на земле; ещё менее сострадание к ропщущим, угнетённым, мятежным рабам, которые стремятся к господству, называя его «свободой». Наше сострадание более высокое и более дальновидное: мы видим, как человек умаляется, как вы умаляете его! — и бывают минуты, когда мы с неописуемой тревогой взираем именно на ваше сострадание, когда мы защищаемся от этого сострадания, — когда мы находим вашу серьёзность опаснее всякого легкомыслия… Наше сострадание — разве вы не понимаете, к кому относится наше сопротивляющееся сострадание, когда оно защищается от вашего сострадания как от самой худшей изнеженности и слабости? — Итак, сострадание против сострадания! — Но, скажем ещё раз, есть более высокие проблемы по сравнению со всеми проблемами наслаждения, страдания и сострадания; и каждая философия, которая занимается только этим, — наивность.

Похвала страданию

УЗ 174

Разве, вынашивая столь чудовищное намерение — а именно, сглаживать все острые места и края жизни, — мы не становимся на прямую дорогу, ведущую к превращению человечества в песок? Песок! Мелкий, мягкий, круглый, нескончаемый песок!

ПТСДЗ 225

…Вы хотите, пожалуй, — и нет более безумного «пожалуй» — устранить страдание; а мы? — по-видимому, мы хотим, чтобы оно стало еще выше и еще хуже, чем когда-либо! Благоденствие, как вы его понимаете, — ведь это не цель, нам кажется, что это конец! Состояние, делающее человека тотчас же смешным и презренным, — заставляющее желать его гибели! Воспитание страдания, великого страдания, — разве вы не знаете, что только это воспитание возвышало до сих пор человека? То напряжение души в несчастье, которое прививает ей крепость, её содрогание при виде великой гибели, её изобретательность и храбрость в перенесении, претерпении, истолковании, использовании несчастья, и всё, что даровало ей глубину, тайну, личину, ум, хитрость, величие, — разве не было даровано ей это под оболочкой страдания, под воспитанием великого страдания? В человеке тварь и творец соединены воедино: в человеке есть материал, обломок, глина, грязь, бессмыслица, хаос; но в человеке есть также и творец, ваятель, твёрдость молота, божественный зритель и седьмой день — понимаете ли вы это противоречие? И понимаете ли вы, что ваше сострадание относится к «твари в человеке», к тому, что должно быть сформовано, сломано, выковано, разорвано, обожжено, закалено, очищено, — к тому, что страдает по необходимости и должно страдать?

ВН 318

Мудрость в боли. В боли столько же мудрости, сколько и в удовольствии: подобно последнему, она принадлежит к родоохранительным силам первого ранга. Не будь она такой, она давно исчезла бы; то, что от нее страдают, вовсе не является аргументом против нее: такова ее сущность. … Есть люди, которые при наступлении большой боли слышат как раз противоположную команду и никогда не высовываются более гордо, воинственнее и счастливее, чем при надвигающейся буре; и да, само страдание дарует им величайшие их мгновения! Это — героические люди, великие болеучинители человечества: те немногие или редкие, которые нуждаются в такой же апологии, как и боль вообще, — и истинно! не следует им в ней отказывать! Это — родоохранительные, родопокровительственные силы первого ранга, и уже хотя бы тем только, что они противятся уюту и не скрывают своего отвращения к этого рода счастью.

ВН 325

Что принадлежит к величию. Кто достигнет чего-нибудь великого, если он не ощущает в себе силы и решимости причинять великие страдания? Уметь страдать — самое последнее дело: слабые женщины и даже рабы часто достигают в этом мастерства. Но не сгинуть от внутренней муки и неуверенности, причиняя великое страдание и внемля крику этого страдания, — вот что действительно принадлежит к величию^*См. Господа Земли.

ВН Предисловие, 3

Только великое страдание, то долгое, медленное страдание, которое делает свое дело, никуда не торопясь, в котором нас сжигают как бы на сырых дровах, вынуждает нас, философов, прогрузиться в нашу последнюю глубину и отбросить всякое доверие, все добродушное, заволакивающее, кроткое, среднее, во что мы, быть может, до этого вложили нашу человечность. Я сомневаюсь, чтобы такое страдание «улучшило», но я знаю, что оно углубляет нас^*См. Мышление и Вопрошание.

Бессмысленность, а не страдание

11, 39[16]

С глупым и нескромным вопросом о том, преобладает ли в мире удовольствие или неудовольствие, мы оказываемся в центре философского дилетантства: подобные вопросы следует предоставить тоскующим поэтам и бабенкам. На ближайшей звезде может быть столько счастья и веселья, что этим можно было бы десять раз компенсировать «все горе человечества», — что мы знаем об этом! С другой стороны, мы тем не менее хотим быть наследниками христианского глубокомыслия и утонченности, когда не осуждаем страдание само по себе.

К генеалогии морали

Не само страдание было его проблемой, а отсутствие ответа на вопиющий вопрос: «к чему страдать?». Человек, наиболее отважное и наиболее выносливое животное, не отрицает страдания как такового; он желает его, он даже взыскует его, при условии что ему указуют на какой-либо смысл его, какое-либо ради страдания. Бессмысленность страдания, а не страдание, — вот что было проклятием, тяготевшим до сих пор над человечеством.

Сумерки идолов, Изречения и стрелы 12

Если имеешь своё «почему» жизни, то поладишь почти со всяким «как». — Человек не стремится к счастью; к нему стремится только англичанин.

Сумерки идолов, Набеги Несвоевременного 38

Освободившийся человек, тем более освободившийся ум, попирает ногами всё то презренное благоденствие, о котором мечтают мелочные лавочники, христиане, коровы, женщины, англичане и прочие демократы. Свободный человек — воин. — Чем измеряется свобода, как у индивидов, так и у народов? Сопротивлением, которое надо преодолеть… Высший тип свободных людей следовало бы искать там, где постоянно преодолевается высшее сопротивление.

11, 39[15]

Не пессимизм (форма гедонизма) есть великая опасность, не соизмерение удовольствия и неудовольствия, не то, что человеческая жизнь несет с собой, вероятно, избыток неприятных чувств, — а бессмысленность всего происходящего! (…) Cамый большой страх вызывает то, что мир не имеет больше смысла^*См. Нигилизм.